Гороскоп


ФИЛЬМ ВЫХОДНОГО ДНЯ


Вход



Юмор

* * *
Авраам родил Исаака. Исаак родил Иакова… А потом какая-то фигня случилась, и рожать стали женщины.
* * *
Общаются католический священник с раввином:
- Вот вы, ребе, раввин, раввином и останетесь. А я могу стать епископом!
- А потом?
- А потом кардиналом.
- А потом?
- Ну если на то будет Божья воля - папой!
- А дальше?
- Ну не Богом же.
- Ну не знаю. Вот один НАШ мальчик таки смог пробиться!


Читать еще :) ...

Прощай, любимый город

Автор: 

Любкины рассказы

Посвящается 75-летию прорыва блокады Ленинграда


Ленинградцы, дети мои...
Джамбул Джабаев

...Собираясь в дорогу на ПМЖ в Штаты, я съездил попрощаться с двумя городами: в Одессу на «cамом синем в мире Черном море» и в «город над тихой Невой» Ленинград. Я не стал жителем Одессы, хоть и считаю ее своей alma mater, и никогда не жил в Ленинграде, но этот, пусть не родной, город мне близок и дорог. Я прощался с Питером навсегда, но он и сейчас не отпускает, а правильней сказать, не прогоняет меня...

...Как это ни выглядит странно и даже кощунственно, но Люба вправе считать 22 июня 1941 года для себя счастливым днем. Сейчас объясню, в чем дело. Люба – урожденная ленинградка, но корни ее на Украине, в небольшом уютном городке с еврейским местечком в центре, где до войны проживало больше половины городского населения.




Успешно закончившую седьмой класс Любку ждало радостное событие – мама отправляла ее на все лето к бабушке и тетке на Украину. Там гостью из Ленинграда ждали двоюродные братики и сестрички, подружки, с которыми прошло все детство. Сердце девчонки радостно ускорялось при воспоминании о вкусных бабушкиных «лоткалех», прогулках с подружками в соседний лесок, сорванных тайком яблоках в соседском саду, а, главное, о товарище своего старшего брата – девятикласснике Семе...
Люба хотела приехать к бабушке в пятницу 20 июня, как раз к праздничному (наступает шабес) ужину. Поэтому билет на поезд Ленинград – Одесса тетя Рая, заведовавшая всеми административными делами родни, должна была взять на 18-е число. Но накануне пришло письмо с Украины, где от имени мишпухи поступила большая просьба. Дело в том, что июль, август – сезон фруктов и варений из них. Сахарный же песок в это время становился самой злободневной проблемой, которая разрешалась поездками в большие города; главным образом, в ближайшую Одессу, где (само собой!) его цена была на порядок выше. Просьба многочисленной родни и заключалась в пересылке с Лыбале хотя бы мешка этого остродефицитного продукта.

Поскольку и в Ленинграде сахар не продавался мешками, а все ленинградские тетки с утра до вечера трудились на производстве и свободного времени для беготни по магазинам у них не было, решено было закупки сделать до конца недели и отправить Любу в воскресенье. Да, именно в воскресенье 22 июня.
Поезд отправлялся в шесть часов вечера, а в полдень вся страна узнала из речи Молотова по радио о нападении Германии на СССР. Счастливым же для Лыбале этот день оказался потому, что вся ее родня из местечка была зверски убита фашистами той же ранней осенью 1941-го. Все в мире относительно, и оставшиеся переживать страшную ленинградскую блокаду Люба и ее мама славили Всевышнего за снизошедшую благодать...
...Я в гостях у 77-летней Любочки Покотиловой в ее однобедрумном аппартменте в пригороде Чикаго, полученном недавно по программе Section 8. Плавный разговор на всевозможные темы (мало ли о чем могут говорить эмигранты!) каждый раз возвращается на круги своя, ко времени и событиям, которые люди ее поколения не смогут «уложить в запасники» до последнего их часа.
Когда речь заходит о Питере, о ленинградской блокаде, я умолкаю. Говорит только Люба. На ее лице с молодыми и по-прежнему выразительными «персидскими» глазами (в детстве Люба с ее восточной красотой казалась мне царицей Тамарой) отражается вся гамма человеческих чувств: радость и грусть, запоздалый страх и мечтательное отрешение, отчаяние и спокойная убежденность. Она снова там, в событиях более чем полувековой давности, в том времени, отголоски которого будут сопровождать еще не одно поколение потомков...
Диктофон включен – я запиcываю Любкины рассказы.
Горят Бадаевские склады!
В жизни мне много везло на хороших людей. Кажется, не случись этого везения, я бы не пережила блокаду, не прожила бы достаточное количество лет и, уж точно, не сидела и не беседовала с тобой в американском Чикаго....
...По-настоящему ленинградская блокада началась в тот сентябрьский день, когда немецкая авиация совершила налет и разбомбила Бадаевские склады, где хранился весь стратегический запас продовольствия большого города. Склады горели и догорали несколько дней, и зловещие отсветы того пламени были видны со всех концов Ленинграда.
Летние же месяцы войны были такими же, как и по всей стране, – тревожными и трагическими. В магазинах, тем не менее, было достаточно продуктов, городской транспорт с перебоями, но функционировал, предприятия, хоть и в более жестком режиме, работали нормально.
Бедой в эти месяцы стали бомбежки, а позже и артобстрелы из дальнобойных орудий. Ушедшие утром на работу, вышедшие на часок в магазин или просто в гости люди часто уже не возвращались домой, попав под бомбы или снаряды. Или, вернувшись домой, заставали руины вместо своего дома. Весь день был наполнен тревожным ожиданием встречи с близкими.

Постепенно исчезали продукты из магазинов (те, у кого были деньги – явное меньшинство – предусмотрительно закупались), транспорт останавливался: ходили только трамваи, так называемые «подкидыши» – «подкидывали» они несколько раз за день и на них можно было добраться только до определенного места, а дальше – как Бог пошлет.
К моменту, когда сгорели Бадаевские склады, уже не было воды и света, не работала канализация. Город замер. А в конце сентября начался голод – самая страшная пора за время всей блокады – осень и зима 1941–1942 годов. Введенная карточная система распределения продуктов не работала: карточки нельзя было отоварить – прилавки магазинов пустовали. Город умирал. Первыми стали падать одинокие люди, потом – вымирать многодетные семьи и старики. Наша семья собралась с разных концов Ленинграда в Раиной комнатушке – три сестры и две племянницы.
Мертвый сезон 41-го
Тетя Рая была первой, кто «прорубил окно в Европу», то есть приехала и обосновалась в Ленинграде еще в далеком 1924 году. Вслед за ней и благодаря ее стараниям и настойчивости сюда переехали еще три сестры, в том числе моя мама с ребенком на руках. Рая была без лести преданна советской власти и лично товарищу Сталину, что подкреплялось статусом коммуниста с 1929 года. Учитывая ее трудовые успехи и плодотворную общественную деятельность, государство расщедрилось и, в отличие от ее сверстниц, живших в общежитиях, дало ей отдельное жилье – оборудованную в чуланном помещении под парадной лестницей комнату.
Третьей сестрой была Галя – воспитатель детского садика. К зиме 1941 года садик самоликвидировался – кормить детей было нечем. Галя – худенькая, болезненного вида тридцатилетняя женщина, всегда сидевшая на диете. Может, по привычке жить впроголодь, она переносила голод легче сестер. Даже подшучивала, что блокада – самая эффективная из всех диет, а подсушенные из блокадного пайка хлеба сухарики – самая полезная пища.
Еще блокадную зиму 1941–1942 годов с нами проживала моя двоюродная сестренка Сима. Воспитанница детского дома, семнадцатилетняя Сима в первые же дни войны пошла добровольцем на фронт. К нам ее привезли в ноябре 41-го контуженную, обмороженную, полуживую. Чуть отдышавшись, она снова порывалась идти на фронт. Родным еле удавалось уговорить ее побыть дома еще месяц-другой.
«Мне стыдно: мои подруги воюют, а я здесь отсиживаюсь...» В октябре 42-го она пошла в военкомат, а оттуда – в действующую армию.
Именно то обстоятельство, что мы были вместе, в конечном итоге помогло нам выжить: наш дневной паек состоял из двух рабочих карточек (250 г), одной служащей – 175 г. И двух иждивенческих – 125 г, всего 925 г. На семью. Все это делилось поровну. Позже Галя и Сима пошли работать, и наш паек вырос на 200 г.
Cвободной оставалась только я, поэтому на мне лежала такая жизненно необходимая обязанность, как отоваривание карточек. Моя «смена» начиналась ночью: укутавшись в одеяло, я выходила на лестничную клетку, во двор, где старалась подслушать у других жильцов и прохожих, где, в каком магазине или продуктовой лавке сегодня можно будет отоварить карточки. Сведения эти были бесценны, так как от них зависела ни больше ни меньше наша жизнь.
...Когда я вспоминаю застывших в постелях или в кресле соседей; людей, замерзших у люка, где мы набирали воду, не сумевших выползти на обледеневшую горку; грузовичок-полуторку, подвозивший меня ближе к дому и, как выяснилось позже, с полным кузовом трупов замерзших, мне кажется, что все это происходило не со мной – я не смогла бы выжить в подобном ужасе...
...Не буду об этом больше говорить. Расскажу-ка лучше несколько блокадных историй.
Страшный день
...Ночью на лестнице я подслушала, что в небольшом продуктовом магазинчике завтра будут отоваривать карточки. Заведеньице это было в часе-полутора ходу от нашего дома. Вышла я загодя, ранним утром, но все-таки опоздала: возле магазина уже болталась длиннющая очередь. Я очень расстроилась: мало, что нужно было стоять несколько часов на крутом морозе, так еще никакой гарантии, что на мою долю хватит продуктов.
Вдруг из самой головы очереди выбежала женщина, схватила меня и закричала, сжимая мою руку:
– Где же ты потерялась, девочка? Ты же стоишь впереди меня, и твоя очередь сейчас пройдет! Идем скорее.
Ничего не понимая, но благоразумно помалкивая, я прошла за этой доброй тетей в очередь и вскоре с сумкой, наполненной отоваренными продуктами для всей семьи, шла вместе со своей спасительницей домой. Я уж не знала, как ее отблагодарить, а она сказала:
– Видишь, как я тебя выручила...
По дороге мне захотелось по-маленькому, тогда это делалось просто: я поставила сумку на снег и стала снимать одежки. Моя попутчица, подхватив мою ношу, продолжала идти вперед. Такой поворот событий меня встревожил; уже забыв о своей нужде, я догнала «тетю» и, поблагодарив ее за помощь, хотела взять сумку. Та шла, словно не слыша моих слов. Людей вокруг не было, драться девчонке с большой и крепкой женщиной не имело смысла. Я начала плакать и говорить, что эти продукты ждет большая семья, которой будет грозить смерть, если я их не принесу, что меня забьет до смерти мама. На моей стороне в те минуты был Бог – женщина вернула мне сумку, произнеся с ненавистью:
– Возьми. И уходи быстрее!..
Второй раз мне повторять не надо было: прямо по снежной целине я бросилась прочь от этой страшной бабы.
Но этим события того дня не ограничились. Уже шагая по протоптанной в снегу тропинке к своему кварталу, я увидела впереди мужчину, отошедшего в сторону с тропки и присевшего на снег. Одет он был в драповое пальто с меховым воротником, в меховой шапке, что выдавало в нем человека из высшего круга. Когда я проходила мимо него, мужчина что-то негромко сказал. Будучи под впечатлением от недавнего перепуга и, соответственно, настороженной, я решила, что прохожий заигрывает со мною, и, оглянувшись, зло брякнула:
– Дурак!
Прошла несколько шагов и что-то заставило меня оглянуться снова – мужчина протягивал ко мне руки и жалобно плакал. Я подбежала к нему – на меня смотрели беспомощные детские глаза взрослого человека.
– Девочка, миленькая, помоги мне встать. Я хочу только одного: дойти домой и умереть в своей постели.
Сердце у меня сжалось. Я помогла ему встать, вынула из сумки две соевые конфетки и кусочек (довесок) хлеба. Одну конфетку я тут же сунула ему в рот, а другую и хлеб положила в карман пальто. Затем помогла дойти до дома.
– Спасибо, дочка... – только и смог сказать этот уже обреченный человек...

...Видно, судьба в тот день решила дать мне целый букет испытаний. Уже у самого нашего дома навстречу попалась молодая, лет тридцати женщина. Я и раньше ее встречала и ловила на себе странный взгляд. Наученная сегодняшним горьким опытом, я не стала испытывать судьбу, а бегом бросилась в подъезд и забежала в нашу комнатку. Дома были мама и Галя. Не успела я раздеться и рассказать родным о событиях этого дня, как в дверь постучали.
– Кто там?
– Я от управдома, есть вязанка дров обменять на продукты.
Это оказалось очень кстати – дров у нас не было, и где их достать, мы не знали. Я открыла дверь: на пороге стояла та же странная женщина. Втолкнув меня в комнату, она вошла внутрь, оглянулась, увидела лежащие на столе сухарики, схватила их и начала торопливо пихать в рот. Потом снова уставилась на меня уже знакомым страшным взглядом и сказала:
– Эта девочка мне нравится...
Да, да, она была одной из тех, кто дошел уже до крайней степени человеческого падения, до людоедства. Непрошеную гостью с трудом удалось выпроводить, дав ей кусочек хлеба.
События этого страшного дня имели свое продолжение. В очередях я познакомилась с девушкой моих лет, может чуть постарше. В ней меня поразило то, что тогда, когда жизнь могла оборваться в любую минуту, она продолжала посещать школу. Валя объяснила мне это так:
– Я учусь в десятом классе, и папа настаивает, чтобы я обязательно его закончила.
Валин отец, по ее рассказам, был выдающимся ученым, преподавал в университете.
Через день после упомянутых событий я встретилась с Валей в очереди, и она мне сказала, что папа сегодня умер. Еще Валя сказала, что перед смертью он говорил только о девочке, которая спасла его, дав ему две конфеты и кусочек хлеба, а вместе ними – счастье умереть дома...
Известна и судьба женщины со странным взглядом. По весне таких, как она, совсем деградировавших (многих из них мы хорошо знали – до войны это были нормальные интеллигентные люди) собрали и вывезли из города. О том, что с ними там сделали, можно только догадываться – ни один из них домой больше не вернулся...
...И еще один эпизод, характеризующий уже мораль того времени. Было это в конце 1942 года. К тому времени я работала вместе с мамой в швейном цехе. На работу мы добирались через полгорода, в том числе и на трамвае-«подкидыше». В тот день случился обстрел. Пассажиров из трамвая выгнала вагоновожатая и добрый час все прятались неподалеку в подвале. В результате этого случая мы опоздали на смену минут на двадцать.

Мамины объяснения никого не интересовали, и нас отдали под суд. Самый настоящий народный суд, с народными заседателями, не стал выслушивать наши объяснения, а присудил штраф, как тогда называли – алименты, на несколько месяцев. Случившееся выглядело бы блокадным курьезом, если бы лет через десять после войны мне не отказали в приеме на работу в какое-то номерное предприятие по причине наличия судимости...
Соседи
Я зареклась рассказывать об ужасах блокады – об этом столько сказано и написано. Но совесть заставляет вспомнить людей, живших рядом в счастливые довоенные годы, и с кем пришлось пережить (а кому и не дожить) блокаду.
...Я уже говорила, что первыми стали падать одинокие люди. В нашем подъезде жила пожилая учительница, латышка. Когда ей стало невмоготу, она пришла почему-то ко мне и сказала:
– Любочка, если ты мне не поможешь, я скоро умру...
Так у меня появился еще один член семьи. Каждый день я заходила в ее комнату, разжигала огонь, подкармливала ее, отоваривала карточки... Грета Карловна умерла в конце 1942 года – вторую блокадную зиму пережить она не смогла.
...Соседями на лестничной площадке была многодетная семья: отец воевал на фронте, а мать с пятью детьми оставалась в блокадном городе. Дети умирали один за другим. Мать оставляла их в кровати и, когда приходили уполномоченные проверять проживающих, семья получала карточки на умершего ребенка. После детей умерла мама. Выжила только старшая дочь.
...Выше этажом жила интеллигентная семья с тремя дочерьми и за год до начала войны родившимся долгожданным сыном, поздним ребенком. Жили они в достатке, малыша баловали и родители, и сестры. Когда началась война, отец ушел на фронт. Наступила голодная осень, есть было нечего. Привыкший получать от старших все, что захочется, малыш просил кушать, сладостей, и не мог понять, почему их ему не дают. Он тянул ручонку в направлении буфета, откуда эти сладости обычно появлялись. Мама открывала дверцу, и малыш не плакал, не капризничал: в глазах его светилось крайнее недоумение при виде пустых полочек...
Старшая дочь не вернулась из института во время самых первых бомбежек; младшая, моя подружка, погибла от прямого попадания снаряда на трамвайной остановке на Невском – именно на том самом месте, где до сегодняшнего дня сохранили предупреждающую надпись. Средняя сестра ушла в ополчение. Мама умерла в начале 43-го, малыша забрали в эвакуацию. Вернувшаяся из ополчения сестра в течение многих лет тщетно пыталась разыскать братика...

...Трагичной оказалась судьба семьи моего дружка Рафика. Синявские были самыми известными и уважаемыми людьми в нашем доме: мама – именитый ученый, врач-хирург; папа работал до войны начальником электростанции; старшая сестра тоже занималась наукой, ну и бабушка – мать отца. Жили они в пятикомнатной квартире с телефоном – редкие жилищные условия в тогдашнем Ленинграде.
В тот июльский день мы хотели сходить в кино, но в последнюю минуту Рафик передумал и вернулся домой. Семья в полном составе собралась обедать. После обеда все задержались в гостиной, а мама прошла в свой кабинет. В эти минуты начался очередной обстрел, рядом с домом разорвался снаряд. Из маминого кабинета раздался вскрик... Осколок угодил женщине в голову, смерть была мгновенной. Отец в отчаянном беспамятстве схватил ее и на руках донес до ближайшей поликлиники.
Смерть жены – главы семьи – полностью деморализовала отца Рафика: он стал странным, забывчивым. Результат такого его состояния вышел трагическим: по забывчивости он пропустил в учете вагон с топливом, был обвинен в измене Родине и по решению суда расстрелян. Бабушка этого горя не перенесла. Рафик и сестра выживали вдвоем. Через год Рафика призвали на фронт, где вскоре гвардии танкист погиб в бою. Сестра единственная из семьи пережила блокаду.
...Чтобы спасти жизнь, люди отдавали все, что имели, копили десятилетиями: меняли на хлеб драгоценности, дорогие вещи, меха; жгли мебель. На третьем этаже жила супружеская пара, наверное, «из бывших». До войны муж работал в каком-то важном учреждении, а жена была фармацевтом. В доме чувствовался полный достаток: хозяйка ходила в каракулевой шубе, вся в мехах; муж тоже одевался роскошно. Жила эта пара замкнуто – соседи в их квартире не бывали.

С началом зимы супруги стали все реже появляться во дворе, а потом и совсем пропали. Когда управдом с обеспокоенными соседями зашли в квартиру, они застали там шикарную мебель, богатые одежды и семейные драгоценности. В доме было чисто убрано, а хозяева были мертвы: она – в постели, он – в любимом кресле...
...Осенью 1942 года я вместе с мамой начала работать в ателье по пошиву военного обмундирования. Располагалось оно в другом конце города, и на дорогу в оба конца уходило 5–6 часов. Приближалась зима, и стало понятно, что по непогоде нам этого не сдюжить. В нашей бригаде работала девушка по имени Клара. Увидев безысходность нашего положения, она предложила мне жить в ее семье, совсем рядом с ателье.
С этого началась наша дружба с Кларкой; дружба, которая продолжается уже более шести десятков лет; ни на день не затухавшая, куда бы нас ни забрасывала судьба. Так мы и решили: я перебралась к Кларе, а мама приспособилась ночевать в самом ателье. Как же хорошо жилось мне, несмотря на голод и нищету, в Клариной семье! В одной комнате нас было пятеро – Кларина мама и ее две сестры. Спали по двое на кровати, нераскладном диване, а также на крохотной кушетке. Ведро для ночной нужды стояло в центре.
Все события, которые происходили с нами, порой даже драматические, воспринимались со смехом. Да-да, во всем мы старались отыскать смешинку, и оттого, что все были настроены на такой лад, в нашей коммуне присутствовало какое-то умиротворение.
Хлеб и все, что удавалось раздобыть любому из нас, делилось на равные части, которые потом разыгрывались, как фантики. Тот, кому доставалась счастливая горбушка, должен был рассказать смешную историю или просто трижды прокукарекать. Жили – позавидовать можно!

Продолжение следует


Лебеда
Первая блокадная зима минула. Наступила весна, а вместе с ней новые тревоги: весь город был завален мусором и нечистотами, трупами замерзших, которых не разыскали сборщики, домашних животных. Реально возникла опасность эпидемии. А это уже даже не голод – от такой заразы не спастись. Всю зиму до наступления тепла шла интенсивная эвакуация детей, стариков, больных через «дорогу жизни» – лед Ладожского озера. Таким образом решались две задачи – спасение слабых и обреченных на гибель и создание хоть немного лучших условий жизни для оставшихся в городе.
С учетом угрозы эпидемии весь город – стар и млад, все, кто держался на ногах, – вышли на уборку улиц, парков, дворов и развалин. Мне, пятнадцатилетней девчушке, не державшей никогда в руках лома, трудно было управлять этим орудием производства, скалывая лед и вмерзшие туда нечистоты. Зато я приспособилась и ловко выполняла другую работу: черпала и подавала все те же нечистоты, но уже из канализационных колодцев.
Когда пришло настоящее тепло, наш красавец-Ленинград оказался чистым и умытым. Никаких эпидемий, на которые так рассчитывали фашисты, не было и в помине за все 900 дней жестокой блокады.

Весна была уже в полном разгаре – в парках, во дворах, на пустырях стала пробиваться первая зелень. Однажды, возвращаясь из госпиталя домой, я увидела двух подростков лет двенадцати – четырнадцати, которые собирали какую-то травку на пустыре. Я подошла к ним и спросила, кто они и что делают. Это оказались брат и сестра. Их мама умерла в эту голодную зиму, а отец воевал на фронте. Так вдвоем они и выживали.
– Вот, собираем лебеду.
– Зачем вам эта трава, какой от нее прок?
– Большой. У нас есть немного махорки, мы у военных обменяем ее на квас и хлеб. Вот, если из кваса, хлеба и лебеды сделать окрошку – пальчики оближешь!.. Собирай тоже – не пожалеешь.
С той поры лебеда стала обязательной частью нашего рациона, главным источником витаминов для истощенных людей.
А еще с этой травкой был связан такой случай. С наступлением тепла главной задачей хозяйственников города стали огороды в пригородах, от чего зависело, как Ленинград переживет следующую зиму. Для этого молодежь с производства отправляли на сельскохозяйственные работы. Попала в такой отряд и я. Работали наездами: недели две на посадке овощей, потом через 3–4 недели приехали на прополку. Жили мы в эти дни в классных комнатах местной школы, спали на полу, где, частенько забираясь в нашу одежку, сновали мыши и крысы...
Ну вот, когда мы вышли на прополку, то увидели, что наши овощи густо заросли сорняком, в котором я узнала ту самую лебеду, которую обрывала на пустыре. Бригадир скомандовал:
– Ваша задача – очистить за неделю все посадки от сорняков!
– Каких сорняков? Да ведь это же лебеда, за которой в городе люди охотятся по всем пустырям.
– Знать ничего не знаю – прополку надо закончить за неделю, дальше – делов полный ворох.
Тут откуда ни возьмись у меня такая смелость, и я раскричалась:
– В городе люди подбирают каждую травинку, а здесь мы будем выбрасывать лебеду в мусор?!
Меня горячо поддержали все ребята-комсомольцы. Бригадир пошел на попятную. Сошлись на том, что сроки прополки остаются прежние; лебеду же мы будем аккуратно собирать, а совхоз выделит машину для ее доставки в город.

Назавтра первая полуторка, доверху набитая травой, уехала в Ленинград, и на прилавках магазинов появилась лебеда – овощ не овощ, но витамины, оказавшиеся подспорьем для многих ленинградцев. До сих пор испытываю гордость за себя и своих подруг, отстоявших тогда у бригадира спасительную травку.
Кроме того, рецепт окрошки с лебедой, который мне дали сиротки, пользовался популярностью у нас и у располагавшихся неподалеку воинов-зенитчиков, у которых мы разживались квасом для приготовления этого деликатеса.
Наконец, с лебедой было связано печальное событие, имевшее место лично со мною. Командировка в совхоз должна была продлиться более месяца. Если кто-нибудь подумает, что работа на огородах давала какие-то преимущества в питании, то здорово ошибется. За тем, чтобы никто не рвал с грядки и не прятал овощи, тщательно следили, а последствия такого деяния по тем временам могли быть самыми печальными. Неудивительно, что сочетание тяжелой работы под уже палящим летним солнцем с предельным истощением не всем оказалось под силу.
В то утро я еле держалась на ногах. Подруги обратились к бригадиру с просьбой дать мне передохнуть, но он не обратил на них внимания. Кое-как добравшись до огородов, я окончательно сломалась. Резко поднялась температура, начался какой-то полубред. Тут уж сам бригадир, увидев меня с пустыми, горячечными глазами, отправил больную в деревню.
Отпустить-то он отпустил, да вот куда идти, я совершенно не соображала. Шла вперед, еле переставляя ноги, инстинктивно понимая, что если упаду, то погибну – здесь меня никто не найдет. Сколько я так шла – не помню. Последним, что я тогда осознала, был окрик:
– Стой! Кто идет? Стрелять буду!
После этого уже с чистой совестью потеряла сознание. Как потом мне рассказали, я вышла в расположение зенитной батареи. Увидев бездыханную девчушку, командир расчета связался с совхозом, и меня решили эвакуировать домой... Попутной оказалась машина с той самой лебедой, которую периодически отправляли в город. Молодому парнишке-водителю долго объясняли, как довезти меня до дому, но он, бедняга, заплутал в большом городе и много времени колесил по улицам, пока попал к моим.
Не знаю, что со мною происходило, но я до сих пор уверена, что пряный горьковатый запах чуть подпрелой лебеды вернул меня к жизни. Вылезая из кузова, я уже что-то соображала, а через денек-другой и совсем пошла на поправку.
С той поры запахи бархатных роз или самого лучшего французского парфюма для меня не могут сравниться с чуть слышным запахом российской травки-лебеды.

Счастливый случай
С той же блокадной поры я стала верить в Божье провидение, в счастливый случай, который предопределен свыше и спасает жизнь. Посудите сами.
...В августе 41-го, когда жизнь какими-то штрихами еще напоминала довоенную, я с двумя своими дворовыми подружками Леной и Верой собралась на концерт Аркадия Райкина. Вышли пораньше, чтобы увидеть артиста «вживую» до начала концерта. Он шел по Невскому ослепительно красивый, черноволосый, со своей знаменитой седой прядкой, в элегантном костюме и лаковых туфлях... Мы замерли, зачарованные близостью кумира. Концерт его состоял из сцен, где он по-райкински зло высмеивал фашистов, да так, что Фриц, которого он изображал, должен был повеситься. Райкин уже взобрался на табуретку и всунул голову в петлю из собственного галстука, когда объявили воздушную тревогу. Концерт прервался, всех начали выпроваживать в бомбоубежище.
Перспектива сидеть в убежище, а потом поздно вечером добираться домой нам не улыбалась, и мы сбежали от дежурных, занимавшихся эвакуацией зрителей. На улице наша компания разделилась: постояв немного на трамвайной остановке, мы с Леной решили пойти домой пешком по кратчайшему маршруту. Вера же предпочла дождаться «подкидыша».
Когда мы часа через полтора подошли к дому, Веры еще не было. Это показалось странным, так как она должна была добраться раньше нас.
Вера уже никогда больше не вернулась домой – всех людей на трамвайной остановке на той ставшей печально известной стороне Невского накрыло артиллерийским снарядом...
...За считанные дни до разгрома Бадаевских складов я подслушала разговор двух прохожих-женщин о том, что где-то далеко на Васильевском острове будут давать так называемую дуранду – спрессованный в плитки лошадиный корм: овес, кукуруза, подсолнечный жмых.
Недолго думая, я подалась на дальнюю окраину за этой таинственной «дурандой». Отстояв очередь и получив несколько тяжелых плит «лошадиной радости», уже в темноте под дождем по грязи я добралась домой. Увидев меня с этим комбикормом, мама и тетки стали чертыхаться:
– Где это тебя носило, и что за мусор ты принесла в дом?
– Никакой это не мусор! – разобиделась я. – Люди говорят, что эта дуранда еще ой как пригодится.
Плиткам еле нашлось место на шкафе под потолком.
Именно эта дуранда в течение первых двух страшных блокадных зим, можно сказать, спасала нашу семью: кусочки от плиток мы брали на работу и сосали целый день, что помогало нам не падать в голодный обморок; дуранду мы меняли на дрова, на масло для лампадок, на крупу и даже сахар. До сего времени не знаю слова более радостного, чем «дуранда»...
...И еще один удивительный случай. Рая работала далековато от дома, в строго охраняемой зоне. Каждый день, идя на работу и возвращаясь домой, она, впрочем, как и все работающие в той зоне, тщательно досматривалась.
Однажды, возвращаясь со смены, Рая присела по естественной нужде чуть в стороне от пешеходной дорожки, где в беспорядке валялись металлические бочки. Сделав свое дело, она случайно глянула в одну из этих бочек и вздрогнула от неожиданности: на нее пристально смотрели два синих глаза. Внимательный взгляд исходил от свиной головы, которая каким-то чудом очутилась в бочке (видно кто-то ее припрятал до подходящего момента). Конечно, попадись Рая с этой головой, не сносить ей собственной, но голод оказался сильнее страха. «Синеглазка», как тут же мы окрестили радостную находку, помогла нам продержаться всю вторую голодную зиму. Ну, что тут больше скажешь? Только выразить благодарность судьбе, в которую начинаешь верить после таких случайностей.

Хорошие люди
Ленинград боролся за свою жизнь. Уничтоженные массированной бомбардировкой, казалось, сгоревшие дотла Бадаевские склады, тем не менее, продолжали кормить ленинградцев. Из фантастической смеси гари, земли и остатков муки выпекали знаменитый блокадный черный (буквально!) хлеб, из этой же смеси изготавливались макароны, черные трубочки – вкуснейшее блокадное блюдо.
Промасленная гарь (в местах, где хранились масло, жиры) шла в пищевое производство, а из горелой патоки, остатков сахара и перемешанной с землей гари изготавливались соевые конфеты – главное блокадное лакомство. Бадаевские склады, как истинные ленинградцы, держались до последнего...
...Стою в длиннющей очереди за продуктами. Мне повезло – я отоварила все карточки нашей семьи, а еще больше оттого, что сегодня давали мои любимые соевые конфеты. На радостях засунув в рот одну из них, я засеменила домой. Дорогу мне преградила группа ребят. Я их так, издалека, немного знала – это были хулиганистые подростки из, как теперь бы сказали, неблагополучных семей.
– Эй ты, промокашка, дай конфетку!
Кругом были люди, можно было послать их подальше – они бы меня не тронули. Вместо этого я достала кулек с конфетами и дала каждому из них по одной...
Стоял февраль 42-го, когда уже полученные хлебные карточки негде было отоварить. Дома наступил настоящий голод, взрослые начали опухать, продуктов по самому минимуму едва хватало от карточки к карточке.
В один из таких деньков мы с Симой отправились в магазин, куда, по слухам, в тот день должны были привезти продукты. К счастью, это оказалось правдой, но к нашему огорчению, очередь была такой, что продуктов нам никак не хватило бы. Сима пошла занимать очередь, а я осталась у входа. В кармане у меня лежали все наши карточки на пятерых, а также Греты Карловны, которая сама уже никуда не ходила. Кто-то тронул меня за плечо – я узнала двоих из компании тех самых ребят. Спросив, зачем я здесь стою и выяснив, что очереди у меня нет, они сказали: «Давай свои карточки...»
Словно завороженная, совершенно не понимая, что делаю, я вынула из кармана и отдала им все карточки, фактически распорядилась жизнями шести человек... Пришедшая через несколько минут Сима была в шоке. Побледнев и глядя на меня расширенными от ужаса глазами, она, еле сдерживая крик, сказала:
– Что ты наделала? Теперь все подохнем...
Мы стояли очень долго у выхода из магазина (таких выходов было несколько). Никого из ребят не было видно; отчаяние и страх, что я скажу близким, которых обрекаю на голодную смерть, парализовали меня. Обычно предприимчивая Сима тоже была оглушена случившимся.
Продукты заканчивались, и хвост очереди начал расходиться, когда к нам подошли ребята. Я не могла сдержать слез, а у Симы глаза полезли на лоб: все наши карточки были отоварены, сумка приятно распиралась от содержимого. Я бросилась угощать ребят хлебным довеском и теми же конфетами, но они отказались взять и посоветовали быстрее, пока не стемнело, добираться домой.

...Когда маме на производстве дали комнату в доме неподалеку от ателье, мы стали искать какое-нибудь меблишко. Я зашла в скупку и стала осматривать выставленный на продажу хлам. Моей мечтой был бархатный диван (как у Рафика). Об этом я спросила у продавца. Наш разговор случайно подслушал военный, майор – мужчина лет сорока. Он и сказал:
– Уменя дома есть такой диван, могу его продать. Живу я недалеко отсюда.
Я очень обрадовалась, и мы с ним пошли смотреть «товар». Жил майор в большом доме, в квартире на шестом этаже.
Когда мы поднялись по лестнице на этаж, мне стало страшновато. Я уже пожалела, что ввязалась в эту историю. Квартира у майора была чудесная, семья эвакуировалась на Большую землю. В гостиной стоял точно такой диван, о котором я всегда грезила.
– Ну что, нравится тебе этот диван?
– Да, конечно, о таком я и мечтала!
– Тогда садись и понежься на нем...
Тут-то я вспомнила уроки, которые мне давала многоопытная и бдительная Симка...
– Нет-нет, дяденька, я не буду рассиживаться, и вообще, я хочу домой.
– Чего же ты испугалась, ведь я же не Бармалей...
Мужчина подошел ко мне близко и начал нежно гладить мои волосы.
Тут уж я совсем всполошилась:
– Дяденька, не трогайте меня, я ведь совсем девчонка. Я с вами пошла, поверила, потому что вы военный.
Майор устыдился своего порыва и по-отцовски выругал меня:
– Как ты могла с незнакомым человеком куда-то пойти? Ведь сейчас такое время, что с тобой могут сделать все что угодно! Иди домой и расскажи маме, как ты себя вела...
Впрочем, погоди – я иду в ту сторону и провожу тебя.
Он вышел в другую комнату и вернулся со свертком, где были печенье, конфеты, баранки – роскошь, которую мы уже не пробовали много месяцев.
Выслушав мою исповедь, мама чуть не побила меня, а вечером мы пили чай с настоящими конфетами, вспоминая добрыми словами неожиданного майора...

...Это произошло весною 43-го. Жизнь в блокадном городе стала привычной, а молодость брала свое. Мы с подругами искали всякую возможность сходить на концерт, попасть в театр или потанцевать в доме культуры.
Добираться приходилось или пешком, или на перекладных. В тот раз девчата затанцевались, транспорт отсутствовал, а пешком было не успеть – мост лейтенанта Шмидта разводился до нашего прихода.
Отчаянно размахивая руками, мы, наконец, остановили полуторку, которая шла в нужном направлении. Сидевший за рулем солдатик, так и быть, согласился нас подвезти с условием, что мы ему покажем дорогу к месту его назначения.
Так мы вовремя проскочили через мост и стали доезжать до своих жилищ. Девчонки одна за другой выпрыгивали из кузова, пока в кабине не остались мы с Леной. Когда подъехали к дому, сидящая с краю Лена вышла, а меня солдатик не выпустил – надо же было кому-то выполнить обещание и указать ему дорогу. Все разбежались, так что приходилось это сделать мне, последней.
В это время, услышав мой голос, моя матушка стала меня звать и, не получая ответа, всполошилась. Водитель собрался ехать дальше, но я его пугнула: там мать наделает такой шум, что тебя задержит ближайший милицейский пост, и ты пойдешь под трибунал... Машина остановилась. Из-за угла выскочила мама, вытащила меня из кабины и стала колотить своими работящими руками.
– Не трогайте ее, она ни в чем не виновата. Вот, возьмите... – солдатик вынул из вещмешка буханку настоящего ржаного хлеба.
Мама стояла, растерянно глядя на него и не решаясь взять этот, без преувеличения, царский дар. Солдатик засунул руку в тот же мешок и вынул оттуда завернутый в бумагу кусок сала:
– Приготовьте ужин, а я на обратном пути к вам заеду.
Мы ждали солдатика с ужином допоздна, а потом ели черный хлеб, макая в расплавленное на сковородке сало. Нет, ничего вкуснее в жизни я не ела ни до того блокадного вечера, ни много-много лет после...


Продолжение следует

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии